Эмили Уилсон — один из наиболее заметных современных переводчиков античной литературы. Ее перевод «Одиссеи», вышедший в 2017 году, привлек внимание не только специалистов, но и широкой публики. В новом сборнике эссе Crossing the Wine-Dark Sea, в русском приближении «Пересекая винноцветное море», она размышляет о том, как устроен перевод древних текстов, почему не существует единственно верного способа пересказать Гомера и что значит сохранить непривычность античного мира для читателя наших дней.
Почему Одиссей «сложный»?
Первая строка «Одиссеи» и по сей день вызывает споры. Греческий эпитет polytropos, которым Гомер наделяет своего героя, многозначен: он передает хитроумие, переменчивость, многоопытность и одновременно способность быть повернутым обстоятельствами. Эмили Уилсон остановилась на английском слове «complicated». В переводе на русский это можно передать как «сложный» или «многогранный».
Уилсон объясняет свой выбор тем, что стремилась сохранить стремительное начало поэмы. Оригинал написан размером, который предполагал устное исполнение. Если бы переводчица разрастется в пространное объяснение, темп был бы потерян с первых строк. Слово «complicated» позволяет сохранить энергию и движение гомеровского повествования. Однако, как признает Уилсон, всякий перевод — это компромисс, и выбранное слово не передает всех смысловых граней подлинника. Тем не менее после долгих экспериментов она по-прежнему считает его лучшим для своей версии.
Переводы не стареют — они становятся другими
Развивая мысль о временности переводов, Уилсон рассуждает о том, что каждая эпоха нуждается в собственном прочтении классики. Язык меняется, меняются культурные коды, и текст, который казался современникам безупречным, следующим поколениям может показаться архаичным. Переводы стареют, тогда как оригинал продолжает жить. Но старые переводы, в свою очередь, становятся частью литературной истории. Уилсон вспоминает сонет Джона Китса, посвященный чтению «Гомера» в переводе Джорджа Чепмена: Китс, знавший и более новые версии, вдохновлялся именно старинным переводом. Это напоминание о том, что новейший перевод не всегда лучший для каждого читателя.
Здесь же Уилсон говорит, что не считает новую интерпретацию врагом старых. Новый перевод не обязан отменять своих предшественников. Он может предложить другой взгляд, новый поворот мысли. Важно лишь, чтобы новое прочтение было по-настоящему ответственным и оправдывало себя.
Поэтическая форма как дисциплина
Одна из ключевых задач, которую ставит перед собой Уилсон, — передача поэтической формы оригинала. Многие современные переводы Гомера сделаны прозой или свободным стихом, что лишает античный эпос его музыкальности. Уилсон выбрала для английского перевода пятистопный ямб. Переводя «Одиссею», она взяла на себя дополнительное обязательство: одному стиху греческого текста должен соответствовать один стих английского.
Это было непросто. С одной стороны, строгий метр требует сжатости. С другой — английский язык не всегда способен передать греческие частицы, подчеркивающие оттенки смысла. В «Илиаде» Уилсон отказалась от построчного принципа, сохранив ямб и примерное число слов. Этот более свободный подход показался ей более естественным. Сейчас она возвращается к переводу «Одиссеи» в той же манере.
Для античной драмы, где персонажи обмениваются стремительными репликами, формальные решения оказываются иными. Сохранить ритм, паузу, столкновение голосов — задача не менее увлекательная, чем поиск подходящего слова для гомеровского эпитета.
Странность античности
Уилсон настаивает: перевод античного текста не должен делать его полностью привычным для современного читателя. Древний мир иначе видел время, славу, любовь и смерть; его метафоры и ценности могут быть далеки от нас. Именно эта непривычность, по ее мнению, и делает чтение классики настоящим открытием. Перевод должен сохранить дистанцию, а не сгладить ее.
В книге она обращается к древнегреческой лирике, которая в оригинале была песней под аккомпанемент лиры. Воспроизвести эту форму на страницах книги невозможно, но можно передать энергию и необычность поэтического высказывания. Уилсон также показывает, как привычка мерить прошлое понятием прогресса нередко мешает увидеть глубину античных авторов: в некоторых современных пересказах древних мифов героини оказываются более плоскими и предвзятыми, чем в первоисточниках.
Зачем нам другие языки
В заключительной части беседы Уилсон говорит о том, что знание иностранных языков и литератур — необходимое условие для понимания собственной культуры. Без взгляда со стороны невозможно осознать особенности родного языка. Она сожалеет о том, что в современном образовании все меньше места отводится языкам, и призывает ценить многоязычие, которое существует в разных сообществах.
Обращаясь к античности, Уилсон видит в ней не собрание музейных текстов, а живую среду для диалога. Античные поэты задают вопросы, которые остаются открытыми и сегодня, и каждое поколение переводчиков заново пробует на них ответить.
В книге Эмили Уилсон перевод предстает не как механическая замена слов одного языка словами другого, а как напряженный творческий акт. Переводчик обязан слышать ритм подлинника, чувствовать его эмоциональную окраску и одновременно сознавать, что его собственная работа временна и несовершенна. Но именно в этой временности — прелесть перевода: каждый новый голос открывает в древнем тексте еще одну грань, которая до сих пор оставалась в тени. Классика не устаревает потому, что ее продолжает переводить и перечитывать новая аудитория.
