Незрячий прозаик рассказывает, как испытание приложения для описания изображений переросло в размышление о литературной природе таких описаний. Альтернативный текст становится не технической функцией, а пространством перевода между визуальным и словесным опытом.
Опыт машинного описания
Сначала это был бытовой жест: лежать на кровати в съемной квартире в Ист-Виллидж, пить послеобеденный кофе и пробовать недавно установленное приложение. Вместе с близким человеком рассказчик называл такой ритуал «прустингом» — отсылкой к писателю, умевшему разворачивать время из случайно задетой детали. Камера телефона скользнула по комнате, заставленной чужими вещами, и через несколько секунд приложение выдало спокойный отчет: красное одеяло с узором пейсли, дверь за оранжевой занавеской, а над ней «декоративный элемент с символом Ом».
Полностью ослепший к тому времени писатель не сразу вспомнил, как выглядит «Ом». Дополнительный запрос принес очертания: цифра три с хвостиком, загнутым внутрь, и небольшая кривая с точкой над ней. Мысленный образ оставался смутным, но его хватило, чтобы пробудить телесную память о занятиях йогой, где долгий звук «Ом» вибрировал внутри, поднимаясь от живота к губам. Именно так, вероятно, ощущается переход между чувственным опытом и языком: словесная деталь становится искрой, из которой вспыхивает новое ассоциативное знание.
Машина, способная «видеть» и рассказывать об увиденном, сначала поразила автора, однако затем заставила его усомниться в привычном мировоззрении. В собственной книге There Plant Eyes он критиковал окулярцентризм — почти бессознательное, иногда деспотичное доверие к зрению как главному способу познания. Теперь он сам оказался очарован деталями ткани пейсли и символом Ом. Часть жизни автор провел с разной степенью зрения, прежде чем полностью ослепнуть. Острота восприятия сохранилась иная: когда описание по-настоящему точно, слова превращаются в образ, а образ — в переживание.
Слепая женщина под пристальным взглядом
Идея написать о безвестных слепых людях на знаменитых фотографиях возникла в 2022 году, когда генеративные модели почти не интересовали рассказчика. Ему хотелось отыскать такие снимки и рассмотреть их с позиции собственного опыта. Фотографы могли быть знамениты, но о персонажах почти ничего не знали; это позволяло вписать их в широкий исторический контекст. Важным оказался и другой вопрос: что способно добавить фотографии ее словесное описание.
Разбирая вместе с близкими культовый снимок Пола Стрэнда «Слепая женщина» 1916 года, участники эксперимента обнаружили, что зрячие люди видят одно и то же по-разному. Алебастр описал женщину как смотрящую влево со слегка открытым левым глазом, радужка которого застыла в углу; правый глаз почти закрыт и выглядит раненым. Художник Финнеган Шеннон заметил сходство с собой: пряди седых или светлых волос под черным платком, морщины на лбу. При этом лицо женщины казалось ему спокойным, без определенной эмоции. Алебастр разглядел родинку на левой щеке и легкую нахмуренность, в которой смешались гнев и тоска; Финнеган, напротив, отказался проецировать на героиню какое-либо конкретное чувство.
Самой выразительной частью фотографии остается знак на шее женщины: слово «слепая», начертанное черными заглавными буквами на белом плакате. Контраст с черным платьем делает надпись неожиданно громкой. Она выглядит рукотворной — возможно, сделана рукой самой женщины, а возможно, кем-то другим. Но адресована она, безусловно, зрячему зрителю.
Как писала Сьюзен Зонтаг, содержание снятого всегда первостепенно. Если объект визуально неоднозначен, зритель не знает, как реагировать, пока не поймет, частью какого мира он является. Писатели же привыкли существовать в пространстве неоднозначности; для них описание — это не поиск единственно верного ответа, а работа с разными способами видеть.
| Кто описывает | Заметные детали | Интонация описания |
|---|---|---|
| Алебастр | Открытый левый глаз, застывшая радужка, почти закрытый правый глаз | Вовлеченное, эмоциональное наблюдение |
| Финнеган Шеннон | Светлые пряди из-под платка, морщины, расслабленное лицо | Осторожность, отказ от эмоциональной проекции |
| ИИ при описании комнаты | Красное одеяло с пейсли, оранжевая занавеска, символ Ом | Спокойная инвентаризация предметов |
## Альтернативный текст как перевод
Несмотря на все разнообразие подходов, в литературных новостных рассылках и социальных сетях альтернативный текст по-прежнему часто отсутствует. Обложки новых книг для слепого читателя просто не существуют, если некому их описать. Собственная книга автора получила награду за дизайн обложки: он принимал участие в создании обложки, на которой яркие фиолетовые пятна напоминали части спектра, невидимые обычному глазу. Хорошая обложка важна и слепому читателю, а тщательное словесное описание превращается в мини-обзор. Его задача не закрыть тему итоговым суждением, а предложить зрителю продолжить исследование.
На семинаре «Альтернативный текст как поэзия», который вели Финнеган Шеннон и Бояна Чоклят, участники начинали с самоописаний. Это задание почти сразу обнажало трудность: легче назвать одежду, чем сказать, кто ты такой. В самоописания проникают чужие предположения и собственные защиты. Вместо того чтобы уничтожать противоречия, ведущие предлагали отнестись к заданию поэтически, игрово, экспериментально. Смотреть на изображение — не менее творческий акт, чем создавать его. Джон Бергер писал, что каждое изображение воплощает способ видеть; словесное описание воплощает способ видеть в языке.
Нейросети в таких поисках оказываются одновременно смелыми и робкими. У них нет личной заинтересованности в результате, поэтому иногда они подсказывают ходы, на которые не решается человек. Это хорошо показала работа с историческими фотографиями в отделе Нью-Йоркской публичной библиотеки. В подборке, помимо снимка Стрэнда, были портрет джазового певца, кадры со Всемирной выставки в Буффало и ранний калотип Уильяма Генри Фокса Тэлбота, созданный около 1848 года. Именно калотип достался маленькой группе.
Несколько минут участники молчали, не зная, с чего начать. Тогда рассказчик навел камеру на изображение и вслух зачитал сгенерированный перечень: две полки, заставленные фарфором и керамикой, чайная чашка с блюдцем, украшенным цветочным мотивом, небольшой флакон для духов с богатой филигранью. Искусственная интонация развязала языки: люди начали уточнять, оспаривать и дополнять детали.
Алебастр предположил, что перед ними рекламная фотография, однако рассказчик с этим не согласился. У него не было прямого доступа к визуальной поверхности, но был доступ к истории: Тэлбот делал первые эксперименты с камерой в эпоху, когда почти ничего не становилось объектом съемки. Этот контекст оказался не менее точным инструментом узнавания. Видение через язык теряет в мгновенности, зато выигрывает во времени и внимании. Описание изображения не мистический акт и не компенсация зрения; это перевод из одной смысловой модальности в другую. В таком переводе что-то неизбежно теряется, но что-то и приобретается.
История получила продолжение в художественной резиденции, где рассказчик встретил писательницу Мэй-Лан Тан. Когда он поделился замыслом своего фотопроекта, она, войдя в студию живописца, предложила: «Хочешь, я побуду твоим искусственным интеллектом?» С тех пор их диалог продолжается голосовыми сообщениями между разными континентами. Картины, которые они обсуждали, возвращались в памяти разрозненными фрагментами: небо, разбитое силуэтами деревьев, пейзажи, наложенные на холст как неоновые вывески или внезапные посещения. Сильнее всего осталось ощущение прогулки по живой мастерской рядом с новым другом. В этом совместном внимании образы не просто рассматриваются со стороны — они начинают разговаривать и наблюдают за зрителями в ответ.
Описание изображения — это не способ вернуть утраченное зрение и не закрытый архив точных формулировок. Оно работает как перевод: одни смыслы исчезают, другие появляются, а сам акт называния превращается в сотворчество. Именно поэтому альтернативный текст может быть не служебной функцией, а полноправной частью литературы и искусства видеть словами.
