В художественном мире Майкла Каннингема большие события складываются из неприметных подробностей. Писатель признается: его амбиции шире, чем формат его произведений, однако собственный взгляд он называет не эпическим, а пристальным. Вместо панорамы континента он видит железнодорожный вагон, вместо армии — затерянного в пути человека. Такая оптика, как он доказывает, не ограниченна, а просто иная.
Масштаб воображения и упреки юности
Каннингем не работает в эпических масштабах, хотя его амбиции, пожалуй, более эпичны, чем ему хотелось бы признать. Дело в концентрации: он не мыслит категориями Толстого, Тони Моррисон или Гарсиа Маркеса. Внутренний глаз писателя устроен иначе. Он замечает поезд раньше, чем континент, который тот пересекает, а пассажиров — раньше, чем поезд. Целое для него всегда сумма деталей, и иначе он не умеет.
В молодости автор корил себя за это и боялся, что навсегда останется писателем второго ряда. С годами он перестал тратить силы на такое разделение. Писать достаточно трудно и без того, чтобы пытаться стать кем-то, кем ты не рожден. К тому же деление книг на большие и малые — не самый точный способ говорить об их ценности.
Один человек в большой истории
Если мы хотим понять Россию конца девятнадцатого века, исторические сочинения должны дополняться рассказами Чехова, Тургенева и других авторов. Чтобы осмыслить разводные законы, которые привели Анну Каренину в оперу с Вронским, и то, как бедность определяет судьбу Акакия Акакиевича в гоголевской «Шинели», недостаточно одних документов. Большие писатели потому и велики, что их интересуют люди, которые не правили, не управляли и не командовали.
Историки описывают отступление Наполеона из Москвы в октябре 1812 года, когда от холода и голода погибло не менее полумиллиона французских солдат. Вообразим одного солдата, потерянного в метели и все еще надеющегося, что, может быть, сумеет выжить и вернуться домой. Без литературы мы не узнаем, по какому дому он тоскует. Мы не узнаем, что его отец, тревожно ожидая сына, сожалеет о каждом наказании, которому подверг мальчика, и хочет доказать ему свою любовь. Мы не узнаем, что солдат, так и не успевший объясниться с девушкой, собирается сделать ей предложение сразу после того, как переступит родной порог.
Солдату не суждено выжить. Мы должны узнать о его смерти, спрятанной в снегу под ночным небом, усеянным почти до боли яркими звездами. Мы должны понять, как его гибель изменит жизнь отца, девушки и всех, кто был связан с ним. Нам полезно помнить, что каждый из полумиллиона погибших оставил после себя пустоту, которую уже не заполнить. Мы дорисовываем эти судьбы по собственным инстинктам, и этого достаточно.
Кому-то предназначено открывать новые континенты. Кому-то — описывать невиданную флору и фауну этих континентов.
Точность живописца
В юности Каннингем брал уроки живописи и узнал, что рука и кисть движутся по дугам разной длины. Можно писать широкими взмахами от плеча, а можно работать кистью и запястьем. Так появляются большие и малые картины. Это свойство врожденное. Если художник крупной манеры возьмется за малый формат, его полотна станут тесными; если художник малой манеры попробует работать на огромном холсте, его живопись рискует сделаться бледной и разреженной.
Каннингем не стал бы утверждать, что «Девушка с жемчужной сережкой» Вермеера выше или ниже «Ночного дозора» Рембрандта, хотя первая — простой портрет неизвестной девушки, а второй — историческая сцена с девятнадцатью персонажами, собакой и курицей.
Мир Вирджинии Вульф
Писатель всегда чувствовал близость Вирджинии Вульф, потому что она одной из первых настаивала: не бывает неважных жизней. Движение галактик и движение субатомных частиц для нее в равной степени значительны; меняется лишь инструмент наблюдения — телескоп или микроскоп. Если не существует неважных жизней, то существуют лишь недостаточно внимательные способы на них смотреть. От Эммы Бовари до Клариссы Дэллоуэй и Мэйкона Деда читателям напоминают, что масштаб не решает ничего. Для Вульф один день из жизни светской женщины может весить не меньше, чем отступление Наполеона из Москвы. Жизни так называемых обыкновенных людей для нее не более и не менее значимы, чем существование мировых лидеров или великих художников.
Каннингема привлекало настойчивое утверждение Вульф об относительности человеческих дел. Она писала, что Кларисса была ребенком и в то же время взрослой женщиной, подошедшей к родителям, которые стояли у озера, держа на руках собственную жизнь; по мере приближения эта жизнь становилась все больше и больше, пока не сделалась целой и полной, и тогда женщина отложила ее в сторону и сказала: «Вот что я из нее сделала. Вот!»
Зачем писать
Как любой литератор, Каннингем всю жизнь старается удержать время, чтобы другой человек мог открыть книгу и не просто увидеть, но почувствовать, что поднимается со страниц: ощутить запах и вкус, услышать, пусть глухо, песни, которых не пели уже больше века. Писатели упорно делают это, хотя знают, что почти все усилия обречены на неудачу. Иногда это похоже на попытку забить гвоздь в лужу ртути.
Возможно, причина упорства в желании объяснить мир самому себе через объяснение его другим. У каждого прозаика своя причина, но, подозревает Каннингем, всех объединяет романтическое отношение к действительности. Он пишет потому, что читатель, пока воспринимает эту фразу, слушает автора, а автор пытается услышать и представить читателя, какими бы далекими они ни оказались друг от друга во времени и пространстве.
===OUTRO===
Мы, писатели и читатели, независимо от того, любим ли собственную жизнь, обречены наблюдать, как время всё сметает. В этом одновременно красота и трагедия человеческого существования. Мы хотим разглядеть горизонт за горизонтом, влюбляемся, строим планы и питаем самые смелые надежды, зная, чем всё завершится. «Мы из того же вещества, что и сны, и наша маленькая жизнь окружена сном». С этим не станешь спорить. Для Каннингема литература — способ удержать время и подарить вечности жизнь, достойную участия.
